Моим пальцам свободно. Сапоги я давно не ношу, для старого воина лучшая летняя обувь — тапочки. За три месяца до дембеля пора отвыкать от портянок.

Конечно, я не желаю спать, я слишком возбужден.

Мне не терпится уйти на дембель. У меня все продумано. Точно известно, что я сделаю в первый день, во второй, в третий. Я буду жить, я все попробую, я везде побываю и всему научусь. Я напишу стихи, песни и романы, у меня будет самая красивая жена, с длинными ногами и огромными зелеными глазами, она родит мне одиннадцать сыновей (чтоб хватило на футбольную команду). Я возьму от жизни все; оставлю немного себе, кое-что отцу, маме, и сестре, а остальное раздам. Вся жизнь, какая есть во Вселенной, протекает через меня, как через трубу; любая попытка поставить преграду кончится тем, что меня разорвет. Нельзя придерживать, прикарманивать, к себе подгребать, я не такой и никогда таким не стану.

Красота, любовь, счастье, наслаждение, нирвана, энергия — все это одно и то же, и всего этого слишком много.

Утром я бегу по обочине. На моей груди крупно написано: «А правильно ли ты живешь?». Читать некому, я один. Иногда меня обгоняет какой-либо дребезжащий грузовик. Это моя родина; сколько себя помню, тут все дребезжит и еле катится, однако наши самолеты поднимаются очень высоко, и нас очень любят наши матери.

Бегу и сочиняю.

Зимой я не бегал в деревню. Побаивался. Я едва не попал на губу за драку с офицером и был на плохом счету, мне угрожал переезд с аэродрома в казарму, а это сапоги, портянки, застегнутый на все пуговицы китель, это в столовую — строем, с песней, спасибо, с меня хватит, я полтора года маршировал, мало вам, что ли? — приходилось осторожничать.