Мы помолчали, проникаясь. На наших глазах три офицерские семьи начинали свой путь. Пыльные гарнизоны, степи, тайга, промороженное Забайкалье, потом, наверное, Туркмения. Юные лейтенанты были угловаты и немного отсвечивали, они напоминали куски рафинада, и их ждала та же судьба. Из сотни один доберется до полковника, из ста полковников один будет генералом с широкими красными лампасами.

Жены — будущие генеральши — были совсем девочки, наши ровесницы, едва не в бантиках. Одна долго озиралась, потом быстро пошла в сторону дворца.

— Туалет ищет, — догадался сержант и сменил позу.

— Проводи, — посоветовал я.

— Дурак, что ли. Иди сам проводи.

Засмеялись, нам стало стыдно, наш сортир, типа «люфт-клозет» — заснеженная дощатая будка на самом отшибе — представлял собой нечто кошмарное. Сержант Лакомкин застонал и закрыл лицо руками.

— Только не это.

Циничный резонер, я возразил:

— Ничего. Зато сразу поймет, что почем и кто с мячом…

Обратно она шла, высоко подняв подбородок, с остановившимся взглядом, с выражением ужаса на бледном лице. Изящная, как перехватчик СУ-15. Тщательно кутаясь в свою слишком легкую для наших влажных зим дубленочку. И мы с сержантом увидели, как она, подойдя к подругам, покачала головой: мол, не ходите туда, хуже будет, лучше потерпеть.

Подошла машина. На диван никак не рассчитанная. Пока грузили чемоданы, пока ходили вокруг двуспального цветастого ложа любви, борт завелся и стал отруливать. Диван опрометчиво оставили неподалеку от хвостового оперения.

Винты взвыли. Офицерики схватились за фуражки. «Наполеон» едва успел спасти свою с иголочки шинель.

— Гляди, гляди!

— Все, — печально сказал сержант Лакомкин, обнимая меня за плечи. — Пиздец.

Он не ругался без нужды, отменно воспитан был, однако судьба дивана не могла быть описана никаким другим словом. Борт тяжело качнул крыльями. Диван сначала медленно поехал. Турбины заревели тоном выше. Дамы, с испорченными прическами, спрятались в машине. Их мужья легли плечом на воздух. Владелец дивана стал разевать рот и делать гражданские жесты.